ХРОНИКИ ЗАМОСКОВНОГО КРАЯ

«Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Красиво, правда? Особенно если вспомнить, что говорили это люди, которые сами были быками и очень хотели стать Юпитерами. Но об этом позже.

Рим: бог сказал, мы записали, дальше сами
В Риме право было почти священным. Даже слова «право» (ius) и «Юпитер» (Iuppiter) в латыни идут от одного древнего корня — будто само право спустилось с небес прямо на стол сенаторам. Удобно, ничего не скажешь: если закон от бога, спорить с ним как-то неуместно.
Юпитер здесь — это высшая сила, которая решает, какие правила действуют, и кто по ним живёт. Правда, если присмотреться, «высшая сила» в Риме всегда удивительно совпадала с интересами тех, кто эти правила записывал. Но формально — божественно, спору нет.
Римское право развивалось как чёткий инструмент: у кого какие права и как ими пользоваться. Это была великая юридическая машина, и никто не спорит — она работала. Римляне были блестящими инженерами права, как и мостов, и акведуков. Вопрос только в том, что инженер не обязан задаваться вопросом «справедливый ли это мост». Он обязан построить мост. Чтобы стоял.
Справедливость (aequitas) появилась позже и работала скорее, как «подсказка» для судей: если закон звучит слишком жёстко, справедливость помогала его чуть-чуть смягчить. То есть была не судьёй, а адвокатом по смягчению приговора. Хорошая работа, если найдёшь.
Для римлян справедливость не означала «всем поровну». Она означала «по высшему порядку». Что, конечно, звучит благородно — до тех пор, пока не задашься вопросом: а кто определяет, что такое «высший порядок»? В Риме ответ был прост: тот, у кого больше власти. Но об этом как-то не принято говорить вслух.

Греция: говорили красиво, делали кроваво
В Древней Греции не было одного простого слова «право». Греки на такое не согласились бы — у них каждое явление заслуживало как минимум трёх терминов и десятка трактатов.
Слово Δίκη (dikē) означало сразу и «справедливость», и «суд», и «наказание», и «возмездие». То есть справедливость была не просто идеей — она была делом. Жёстким, конкретным, иногда смертельным.
Другое слово — Δικαιοσύνη (dikaiosynē) — было более философским: «праведность», «законность», «правильность». Именно об этом спорили Сократ, Платон, Аристотель, стоики. Они не столько писали законы, сколько пытались понять: что вообще такое справедливость по своей сути? Что есть правильное — само по себе, вне зависимости от того, кому это выгодно?
Звучит прекрасно. И тут хочется задать неудобный вопрос: а что эти великие искатели справедливости делали, когда речь шла о рабах, о женщинах, о чужеземцах? Афинская демократия — самая знаменитая в истории — была демократией для узкого круга граждан. Остальное население в этот круг не входило. Философия была роскошью, которую могли себе позволить те, у кого за спиной стояли люди, не задающие вопросов о справедливости — потому что им не давали.
Получается, греки искали ответ на вопрос «что справедливо само по себе», а римляне — на вопрос «как применить правило на практике». Первые остались с красивыми диалогами, вторые — с работающей системой. У каждого своего пути к тому, чтобы не заметить несправедливость у себя под носом.

А теперь главное
Это не просто древняя история. Разные подходы оставили след в культурах, которые выросли на их основе.
В русской традиции справедливость — это почти основа всего. Мы интуитивно чувствуем: закон может быть формально правильным, но несправедливым. И наоборот: может не быть идеальной буквы закона, но быть ощущение настоящей справедливости — когда, по совести. «Право на справедливость» для нас — не пустой звук, а важная часть культурного кода.
Проблема в том, что «по совести» — категория, которую невозможно прописать в нормативном акте. Её нельзя измерить, нельзя проверить и нельзя гарантировать. Это одновременно и сила, и слабость: сила — потому что Keeps People Human, слабость — потому что даёт простор для произвола. Если справедливость выше закона, то кто решает, что справедливо? Тот, у кого власть? Тот, кто громче? Тот, кто «по совести»? А чья совесть считается?
На Западе (в европейской традиции, выросшей из римского подхода) чаще делают упор на само правило: закон должен быть ясным, одинаковым для всех и чётко прописанным. Справедливость здесь — способ правильно применить закон, а не заменить его. Это даёт предсказуемость и защищает от произвола одного человека. Но оборотная сторона — закон может быть безупречно исполнен и при этом чудовищно несправедлив. Римское право, между прочим, безупречно регламентировало рабство. Всё по закону. Всё по ius.
Иногда эту разницу упрощённо связывают с религией: Рим — католицизм, Греция и Византия — православие. Это, конечно, сильное упрощение, но в нём есть доля правды. Католическая традиция тяготела к римской юридической модели — чёткие каноны, иерархия, процедура. Православная — к греческой: тайна важнее формулы, суть важнее буквы, «как ты это переживаешь» важнее «как ты это оформил». Каждая по-своему права. Каждая по-своему ошибается.

Так что же важнее: строгое право или живая справедливость?
Может, ответ в том, что римляне и греки спорили об одном и том же, просто с разных сторон. Одни строили дом без фундамента — красивая философия, которая не всегда выдерживала реальность. Другие строили фундамент без дома — прочная система, внутри которой бывало неуютно.
А русский культурный код, если вдуматься, пытается сделать то, что не удалось ни тем, ни другим: построить дом, где фундамент — это совесть, а стены — это закон. Получается не всегда. Но попытка — уже история.

Представьте: начало XIX века. В одном углу — Пушкин. Он берёт всё, что есть в русской речи: книжную традицию, живой говор, фольклор, светские манеры — и соединяет это в универсальный язык. Пробует всё: стихи, романы, драмы, публицистику. И делает это так глубоко и ясно, что страна будто впервые слышит собственный голос.

Его эффект — про веру в себя: мы можем творить, открывать, изучать. Это импульс большого созидания. Без влияния Пушкина не было бы России конца XIX — начала ХХ веков.

В другом углу — офени. Отхожие крестьяне продавцы, коробейники. Закрытая артельная каста со своим тайным языком, нормами, субкультурой. Им важно было говорить так, чтобы «чужие» не поняли: «со своими — честно, с чужими — хитрить».

Их жаргон фиксировал Даль по поручению МВД. Оттуда к нам пришли «лох», «бухать», «клёво», «стырить», «лафа», «ксива», «стебать». Потом этот язык просочился в рабочую фабричную среду, а следом и в криминал. Так родилось «ботать по фене», а в нашу эпоху родится концепт «лох не мамонт, лох не вымрет». Эффект от офеней — прагматичный, приземлённый: выживать здесь и сейчас, быть изворотливым, держать часть смыслов в секрете.

Два явления. Два разных вектора. Один — про большой полёт. Второй — про хитрую опору под ногами.

Язык — это карта реальности. Пушкинский язык дал нам веру в себя, тягу к созиданию и великим открытиям (тот же импульс, кстати, повторил СССР в 30-х с мощным прорывом в 60-е). Язык офеней, напротив, закодировал в нас выживание «здесь и сейчас», скрытность, жажда наживы в ущерб собрата.

В русской истории всегда так: за яркой вспышкой следует затяжной спад. Кажется, прямо сейчас страной рулит ментальность тех самых бродячих торговцев. Мы застряли в ментальности позапрошлого века. Будет ли новый Пушкин, или наша культура окончательно сломалась и не способна?

Русское царство. век XVII.
Купаж парадигм и идей как дальше то жить будем апосля Смуты Великой.

Культура как губка впитывает в себя весь этот купаж. Бурный беспощадный котел, то на что Европа неспособна никогда всегда в себе способна Россия. Архитектура здесь является ярким проявителем этой губки.
Ведь что такое век, или эпоха – это люди совей эпохи, люди своей парадигмы, люди своего образа мышления. Так почему же стиль «Узорочье» самое русское?

Иностранцы, приглашенные в Россию на работу, привозили каждый свою парадигму, свой образ мышления, свою ментальную модель. А век-то на дворе XVII, уже в европейском сознании произошел ментальный переворот «барокко». Так иностранец приезжал в Россию с убеждением превосходства, исключительности (именно это одни из главных событий произошедшие в XVв. в ментальности европейской «культурности»). И эта ментальная особенности иностранца, получая весьма большое тотальное сопротивление, помогала лишь техническими знаниями.

А вот сама парадигма Узорочья, формировалась исключительно русским человеком, в его ментальной модели «делай всё "по образу и подобию" как у предков», но постоянно что-то изменяя, дорабатывая, адаптируя, улучшая. Кульутрогинез (диффузионизм) на условия русского человека.

Это одно из главных завоеваний и событий Великой Смуты – Русский человек вышел из нее с полным убеждением в антиунииаства. Речь Посполитая может кому-то и хорошо, но от нее нам нужны лишь ресурсы, остальное мы сами и без них. Узорочье как бы компромисс, формой договора для всех парадигм мировоззрений где кипел XVII век. Церковная реформа Никона, западники Артамон Матвеев, Василий Голицын, Афанасий Ордин-Нащекин в противовесе с гранитным боярством, стрельцами и "разрядным книгами". Бунты, расколы, пропасти между сословиями.

Этакий купаж парадигм русского человека в культуре, способна собираться на компромиссе. Медленное, постепенное, плавное изменение традиционных норм и табу предков. Но не на всеобъемлющие изменения везде и во всём копипастом под Европу, а улучшения и трансформации консервативных канонов "мира".

У И.Е. Забелин книге «Русское искусство. Черты самобытности в древне-русском зодчестве. / Москва, 1900»: Собор Василия Блаженного "перевод", т.е. копия с существующих церквей. Просто объедено в один (стр.11).
Ну все же, что это такое парадигмы Узорочья (рамки образа мышления):

- Тенденция на поступательную, не радикальную, мягкую трансформацию в изменениях старых культурных и поведенческих норм;

- Не построение новой, кардинального иной, формы культурного выражения, а трансформация, улучшение, дополнение существующих веками архаичных/патриархальных норм и парадигм;

- Существование в период активного начала общения России с Европой различных направлений. Картина маслом. Вот вам исторический контекст: Русское царство. век XVII. После Великой Смуты. В период существования мировоззрения общества позднего средневековья России пронизывают идеи зрелого и позднего Возрождения. Это когда на старое ложится нечто что-то кардинально новое.

- Формирование запроса на изменения (трансформацию), отклик на возможность их проведения в рамках допускаемых послаблений табу и парадигм;

- Принятие более широкого опыта из вне (различных источников), ни как аксиому, а как пример и возможный опты. Разбор на возможность принятия и встраивания опыта из вне в фундаментальные нормы парадигмы;

- Готовность экспериментировать;

- Учет традиционных фундаментальных архаичных табу и норм парадигмы.

Время перешагнуло в XVIII век, аристократия шла от узорочья к новым парадигмам европейской культуры. Обычный русский человек, крестьянин, остался верен своему Узорочью. Это и был его русский код, русский мир. Наличники на окнах в русской деревне, который мы так знаем и ценим сегодня, это и есть русское Узорочье. Со всеми идеями и противоречиями, заложенными в парадигму русского мира. Об этом и писал Гоголь: "Если у русских останется только один хутор, то и тогда Россия возродится". Это деление негативно сыграло с русским обществом, призраки раздела вошли в русский код. Здесь до сих пор живут фантомы длинного средневековья. Пора понять, что это наше преимущество, ведь тот кто его потерял тот уже давно не Рим но тьма небытия.

Замосковный край (оно же, Замосковье, Замосковные города) – область Руси, историческая!

В XVI–XVII веках охватывала земли в бассейнах верхней Волги, всей Клязьмы, левобережья Оки. На севере упирались в Новгородские пятины. На западе в Смоленщину (супостат западный с чего-то решил, что земли эти он своими считает). На юге в дикое поле. На востоке в Вятку и Пермь Великую.

Все это самое заселенное и экономически развитое ядро Русского государства той эпохи.
Замосковный край (оно же, Замосковье, Замосковные города) – область Руси, историческая!

В XVI–XVII веках охватывала земли в бассейнах верхней Волги, всей Клязьмы, левобережья Оки. На севере упирались в Новгородские пятины. На западе в Смоленщину (супостат западный с чего-то решил, что земли эти он своими считает). На юге в дикое поле. На востоке в Вятку и Пермь Великую.

Все это самое заселенное и экономически развитое ядро Русского государства той эпохи.
Замосковье упразднилось при Петре I. Нет больше границ удерживающих эту силу. Она устремилась в стороны всего света. Она превратилась в русскую цивилизацию. Культурно она оформилось в Замоскворечье, чьим прекрасным певцом стал Островский. Живо оно и по сей день.



Замосковье = Замосковречью.

Эфир русской культуры. Эфир русского кода. Эфир русской цивилизации.



* Главным научным трудом по этой теме считается классическая монография историка Юрия Готье «Замосковный край в XVII веке», изданная в 1906 году.